В одном мгновенье видеть вечность.
Огромный мир - в зерне песка.
В единой капле – бесконечность.
И небо – в чашечке цветка.

Уильям Блейк

Лиличка

Вместо письма

Дым табачный воздух выел.
Комната —
глава в крученыховском аде.
Вспомни —
за этим окном
впервые
руки твои, исступленный, гладил.
Сегодня сидишь вот,
сердце в железе.
День еще —
выгонишь,
может быть, изругав.
В мутной передней долго не влезет
сломанная дрожью рука в рукав.
Выбегу,
тело в улицу брошу я.
Дикий,
обезумлюсь,
отчаяньем иссечась.
Не надо этого,
дорогая,
хорошая,
дай простимся сейчас.
Все равно
любовь моя —
тяжкая гиря ведь —
висит на тебе,
куда ни бежала б.
Дай в последнем крике выреветь
горечь обиженных жалоб.
Если быка трудом умо́рят —
он уйдет,
разляжется в холодных водах.
Кроме любви твоей,
мне
нету моря,
а у любви твоей и плачем не вымолишь отдых.
Захочет покоя уставший слон —
царственный ляжет в опожаренном песке.
Кроме любви твоей,
мне
нету солнца,
а я и не знаю, где ты и с кем.
Если б так поэта измучила,
он
любимую на деньги б и славу выменял,
а мне
ни один не радостен звон,
кроме звона твоего любимого имени.
И в пролет не брошусь,
и не выпью яда,
и курок не смогу над виском нажать.
Надо мною,
кроме твоего взгляда,
не властно лезвие ни одного ножа.
Завтра забудешь,
что тебя короновал,
что душу цветущую любовью выжег,
несуетных дней взметенный карнавал
растреплет страницы моих книжек...
Слов моих сухие листья ли
заставят остановиться,
жадно дыша?
Дай хоть
последней нежностью выстелить
твой уходящий шаг.

В. Маяковский

Старинные розы

Несу, одинок, 

В снега и в морозы, 

И путь мой далек. 

И той же тропою, 

С мечом на плече, 

Идет он за мною 

В туманном плаще. 

Идет он и знает, 

Что снег уже смят, 

Что там догорает 

Последний закат, 

Что нет мне исхода 

Всю ночь напролет, 

Что больше свобода 

За мной не пойдет. 

И где, запоздалый, 

Сыщу я ночлег? 

Лишь розы на талый 

Падают снег. 

Лишь слезы на алый 

Падают снег. 

Тоскуя смертельно, 

Помочь не могу. 

Он розы бесцельно 

Затопчет в снегу.

А. Блок

Change the voices in your head

Удивительно, но, глядя на меня, никто бы об этом даже не подумал. В местах, где больше всего людей (из тех мест, где я обычно бываю), все видят меня смеющейся чуть ли не громче всех, улыбающейся, всегда веселой. Но что, если внутри я чувствую такую пустоту, такую темноту и какой-то сырой и тоскливый туман? Будет звучать пафосно и ванильно, но что, если это действительно так? Как думаете, каково это, когда каждый день смеешься, а внутри всё равно чувствуешь что-то подобное?
Понятия не имею, как я до этого дошла. А ведь пару лет назад во мне ещё сохранились какие-то остатки самооценки, веры в себя и в будущее. Сначала пошли обычные шуточки, унижающие саму себя, да, временами было весело, но кто ж знал, что на самом деле всё гораздо глубже. И когда через пару лет я оглянулась и поняла, до чего я дошла и где оказалась... Я просто в ужасе, короче. Ощущение, будто всегда сидела в старом, заброшенном доме с грязным окном, через которое еле проходит свет, а потом внезапно обнаружила, что за окном, оказывается, есть какой-то мир. Даже страшно думать об этом, но понимаю, что ведь так и было. Или будто, как сказал мой брат, я рыба, плавающая в банке лишь на дне, где ничего не видно и холодно. Что другие рыбы подплывают и говорят мне: "Смотри! Там, на поверхности, есть выход! Там прекрасный мир!", а я и слушать их не желаю. Странно, но, когда он говорил об этом, я даже и не подумала, что он говорит именно обо мне. А потом поняла, и мне стало страшно. В общем, к нынешнему моменту у меня не осталось никакой самооценки и веры в себя вообще, они исчезли. Я могла бы винить в этом разных людей, встретившихся на моем пути и твердящих мне о том, что у меня, мол, ничего не получится и ничего я в жизни не добьюсь. Было и такое, но какая теперь разница, в чем причина? Какая разница, если надо искать, как из этого выбраться?
Я заметила, что в колледже у меня очень редко бывает действительно плохое настроение. Мне там настолько весело, ну, все уже об этом знают, какой смысл повторять. Во многом музыка помогает мне (очень во многом), но об этом, может, расскажу в другой раз. Но дома, оставаясь наедине с собой, тоска и грусть так давят на меня, что когда в моей жизни всё очень даже хорошо, я всё равно чувствую, что что-то не так, что чего-то не хватает - в общем, всегда найду способ погрустить. Это доходит до таких катастрофических размеров, что я не могу заснуть, при этом не зная, чем себя занять - вещи валятся из рук, ничего не получается, абсолютно ничего не хочется. Хоть слезы лей, хоть не лей - всё одно и то же. Но ведь в моей жизни всё вполне благополучно, так чего же? Понимаете, в чем проблема?
Какая-то затяжная депрессия. А ведь хочется вздохнуть полной грудью, да блин, жить хочется, вот что! А что делать, если при этом не видишь никакого смысла в своей ничтожной жизни? Когда он видится тебе как что-то совершенно абстрактное и далекое?
Если внутри человека пустота, то он и сам ничего не сможет дать людям. Да, кто-то пытается заполнить эту пустоту общением с людьми; может быть, я неосознанно тоже пыталась. Но это бесполезно, если внутри тебя ничего нет. Ведь люди не всегда бывают рядом. Это просто способ скрыться, убежать от себя самого. А когда всё-таки остаешься один, чувствуешь эту пустоту. Разве не страшно?
Да, всё это звучит ужасно катастрофично. Но давайте посмотрим на ситуацию трезво: мне всего 17 лет, у меня есть множество возможностей и я могу ещё что-то исправить. Просто нужно попытаться.
И я искренне желаю всем, чтобы с вами это каким-нибудь образом не случилось.

Я всё соврал.
У вас обычные глаза,
И голос ваш такой же, как у многих,
Я врал, что всё хотел вернуть назад,
Сплетая воедино две дороги.

И ваши безмятежные черты
Ничуть меня не душат среди ночи.
Да и в объятьях ваших глубины,
Мне кажется, не больше, чем у прочих.

Ещё я врал,
что шёл за вами по пути,
Что выдержал разлуки еле-еле.
Я так же врал, что вас когда-нибудь любил.

Я врал себе.
Но так и не поверил.

Э. Твит

Ангел

По небу полуночи ангел летел
И тихую песню он пел;
И месяц, и звезды, и тучи толпой
Внимали той песне святой.

Он пел о блаженстве безгрешных духов
Под кущами райских садов;
О боге великом он пел, и хвала
Его непритворна была.

Он душу младую в объятиях нес
Для мира печали и слез;
И звук его песни в душе молодой
Остался — без слов, но живой.

И долго на свете томилась она,
Желанием чудным полна;
И звуков небес заменить не могли
Ей скучные песни земли.

М. Лермонтов

Граждане, послушайте меня

Я на пароходе "Фридрих Энгельс",
ну а в голове - такая ересь,
мыслей безбилетных толкотня.
Не пойму я - слышится мне, что ли,
полное смятения и боли:
"Граждане, послушайте меня..."

Палуба сгибается и стонет,
под гармошку палуба чарльстонит,
а на баке, тоненько моля,
пробует пробиться одичало
песенки свербящее начало:
"Граждане, послушайте меня..."

Там сидит солдат на бочкотаре.
Наклонился чубом он к гитаре,
пальцами растерянно мудря.
Он гитару и себя изводит,
а из губ мучительно исходит:
"Граждане, послушайте меня..."

Граждане не хочут его слушать.
Гражданам бы выпить и откушать
и сплясать, а прочее - мура!
Впрочем, нет,- еще поспать им важно.
Что он им заладил неотвязно:
"Граждане, послушайте меня..."?

Кто-то помидор со смаком солит,
кто-то карты сальные мусолит,
кто-то сапогами пол мозолит,
кто-то у гармошки рвет меха.
Но ведь сколько раз в любом кричало
и шептало это же начало:
"Граждане, послушайте меня..."

Кто-то их порой не слушал тоже.
Распирая ребра и корежа,
высказаться суть их не могла.
И теперь, со вбитой внутрь душою,
слышать не хотят они чужое:
"Граждане, послушайте меня..."

Эх, солдат на фоне бочкотары,
я такой же - только без гитары...
Через реки, горы и моря
я бреду и руки простираю
и, уже охрипший, повторяю:
"Граждане, послушайте меня..."

Страшно, если слушать не желают.
Страшно, если слушать начинают.
Вдруг вся песня, в целом-то, мелка,
вдруг в ней все ничтожно будет, кроме
этого мучительного с кровью:
"Граждане, послушайте меня..."?!

Е. Евтушенко

Другие уйдут, а я буду рядом,
Возможно не телом, но точно душой
Стоять за спиной и пристальным взглядом
Беречь твой уют, беречь твой покой.

Другие уйдут, или ты их прогонишь,
А может не сможешь их ближе пустить.
А может ты просто ни капли не вздрогнешь,
Когда те не смогут любовь подарить.

Другие уйдут, уходят чужие,
Свои остаются внутри навсегда -
Ведь те, кто душой нам и сердцем родные -
Пройдут с нами путь через жизнь, чрез года.

Другие уйдут, и память сотрется,
Забудутся лица и имена,
Но так важно верить, что счастье вернется,
Что нам эта жизнь не случайно дана.

Другие уйдут, а я буду рядом,
Как ангел-хранитель стоять за спиной,
С тобою идти чрез любые преграды,
Зачем? - потому что я искренне твой.

Вечер тихий и морозный.
Только снега нет и нет.
За окном включили звезды,
В доме выключили свет.
Из-за леса туча вышла
Дом притих и замолчал
Ночью кто-то еле слышно
В окна лапками стучал,
А под утро в серебристой
Белоснежной тишине
Кто-то чистый и пушистый
На моем лежал окне.

Александр Блок

Он поднялся и выпрямился. Жив, - подумал он, ощущая бессмысленное биение сердца, мерное течение крови, упругость мышц и сухожилий, твердь костей, - всё теперь никому не нужное, но всё ещё живое.


Вернуться назад. Возможно, ответ где-то там, в одном из запечатанных тайников его памяти.
- Придется вернуться, - сказал он себе. - Придется вернуться, - приказал он своему сердцу.
Вывернуть себя наизнанку и вырвать свое сердце - вот, что означало вернуться.


И больше не существовало в мире психиатров, до последнего бормотавших про неврозы и слуховые галлюцинации, так что последний человек был теперь беспросветно, безнадежно задавлен тем миром, который сам себе создавал.


Он схоронил пса, и отчаяние не скрутило его, вопреки ожиданиям. Он хоронил лишь свои надежды, которые, ясно, были шиты белыми нитками. Он хоронил свои неискренние восторги и несбыточные мечты. И так он принял законы заточения, ставшие законом его жизни, и перестал искать спасения в безрассудных вылазках и биться головою в стены, оставляя на них кровавые следы. И так он смирился.

Р. Матесон, "Я - легенда"

Ибо он сознавал, что на данном этапе, границ которого и сам не сумел бы установить, он покончил с функцией целителя. Теперь его функцией стала диагностика. Определять, видеть, описывать, регистрировать, потом обрекать на смерть — вот какое у него было сейчас занятие. Жены хватали его за руки, вопили: “Доктор, спасите его!” Но он приходил к больному не затем, чтобы спасать его жизнь, а чтобы распорядиться о его изоляции. И ненависть, которую он читал на лицах, ничего не могла изменить. “У вас нет сердца!” — однажды сказали ему. Да нет же, сердце у него как раз было. И билось оно затем, чтобы помогать ему в течение двадцати часов в сутки видеть, как умирают люди, созданные для жизни, и назавтра начинать все сначала. Отныне сердца только на это и хватало. Как же могло его хватить на спасение чьей-то жизни?

А. Камю, "Чума"

Но с тех пор я много размышлял.

— О чем? — осведомился Тарру.

— О мужестве. Теперь я знаю, человек способен на великие деяния. Но если при этом он не способен на великие чувства, он для меня не существует.

— Похоже, что человек способен на все, — заметил Тарру.

— Нет-нет, он не способен долго страдать или долго быть счастливым. Значит, он не способен ни на что дельное.

Рамбер посмотрел поочередно на своих гостей и спросил:

— А вот вы, Тарру, способны вы умереть ради любви?

— Не знаю, но думаю, что сейчас нет, не способен...

— Вот видите. А ведь вы способны умереть за идею, это невооруженным глазом видно. Ну, а с меня хватит людей, умирающих за идею. Я не верю в героизм, я знаю, что быть героем легко, и я знаю теперь, что этот героизм губителен. Единственное, что для меня ценно, — это умереть или жить тем, что любишь.

А. Камю, "Чума"

И в самом деле, вслушиваясь в радостные клики, идущие из центра города, Риэ вспомнил, что любая радость находится под угрозой. Ибо он знал то, чего не ведала эта ликующая толпа и о чем можно прочесть в книжках, - что микроб чумы никогда не умирает, никогда не исчезает, что он может десятилетиями спать где-нибудь в завитушках мебели или в стопке белья, что он терпеливо ждет своего часа в спальне, в подвале, в чемодане, в носовых платках и в бумагах, и что, возможно, придет на горе и в поучение людям такой день, когда чума пробудит крыс и пошлет их околевать на улицы счастливого города.

А. Камю, "Чума"

Самый удобный способ познакомиться с городом - это попытаться узнать, как здесь работают, как здесь любят и как здесь умирают.


- А кто вас научил всему этому, доктор?
Ответ последовал незамедлительно:
-Человеческое горе.

А. Камю, "Чума"

"Он от этого и умер, - говорил доктор Дионисио Игуаран. - Он был здоровее нас с вами, но если бы вы послушали его сердце, то почувствовали бы, что у него внутри закипают слезы."

Г. Маркес, "Хроника объявленной смерти"

— Умоляю вас! — жалобно вскричала Люси. — Умоляю вас, как жена и мать, сжальтесь надо мной, если у вас есть какая-то власть, не употребляйте ее во зло против моего ни в чем не повинного мужа, умоляю вас, заступитесь за него. Вы женщина, сестра моя, пожалейте меня, умоляю вас, как жена и мать!
Мадам Дефарж смотрела на молящую ее молодую женщину все тем же холодным, невозмутимым взглядом, потом повернулась к своей подруге Мести.
— А жалел ли кто тех жен и матерей, которых мы видели вокруг себя, — спросила она, — мы с тобой всю жизнь, с тех пор, как были вот такими, как эта девчонка, или, может, еще меньше? Нам ли не помнить, как часто их мужей и отцов сажали в тюрьму, отрывали от семьи? Всю жизнь на наших глазах наши сестры-женщины мучились, выбивались из сил, смотрели, как мучаются их дети, голодные, раздетые, нищие, и все терпели и голод, и нищету, и болезни, и обиды, и притеснения, и гнет.
— За всю нашу жизнь ничего другого не видели, — подхватила Месть.
— Долго мы все это терпели, — продолжала мадам Дефарж, снова поворачиваясь к Люси. — Так посудите же сами, может ли для нас что-нибудь значить горе одной жены и матери!

Ч. Диккенс, "Повесть о двух городах"

Печально, печально поднялось солнце и осветило печальное зрелище, ибо что может быть печальнее, нежели человек с богатыми дарованиями и благородными чувствами, который не сумел найти им настоящее применение, не сумел помочь себе, позаботиться о счастье своем, побороть обуявший его порок, а покорно предался ему на свою погибель.


- Если бы вы сегодня, оставшись наедине с самим собой, действительно почувствовали свое одиночество и сказали себе: "Я не заслужил ничьей любви, ни привязанности, ни благодарности, ни уважения; ни одно человеческое существо не питает ко мне добрых чувств; я никому не приносил пользы и не совершил ничего хорошего, чтобы оставить по себе добрую память", вот тогда в ваши семьдясет семь лет вы бы семьдесят семь тысяч раз прокляли свою жизнь. Разве не правда?

Ч. Диккенс, "Повесть о двух городах"

Но хотя банк неизменно присутствовал во всех его виденьях и почтовая карета (словно смутное ощущение боли, заглушенной усыпляющим средством) тоже присутствовала в них, — что-то еще другое вклинивалось в эти видения и неотступно преследовало его всю ночь. Он едет откапывать кого-то из могилы.
Какое лицо в бесконечной веренице лиц, мелькавших в сновиденьях пассажира, было подлинным лицом того самого погребенного человека, — ночные тени не открыли ему; но все они были почти что на одно лицо, — лицо сорокапятилетнего человека, — и различались главным образом чувствами, которые были на них написаны, да большей или меньшей мертвенностью болезненно изможденных черт. Гордость, презрение, вызов, упрямство, смирение, мольба — вот чувства, которые, сменяясь одно другим, изменяли это лицо; изменяли и впалые щеки, и кожу землистого цвета, и иссохшие руки, и весь этот жалкий облик. Но, в сущности, это все время было одно и то же лицо, оно появлялось снова и снова, и голова всякий раз была преждевременно седая. И в сотый раз дремлющий пассажир обращался к призраку с одним и тем же вопросом:
— Вас давно похоронили?
И ответ был всегда один и тот же:
— Почти восемнадцать лет тому назад.
— И вы уже потеряли надежду, что вас когда-нибудь откопают?
— Давным-давно.
— А вы знаете, что вы возвращены к жизни?
— Да, мне говорили.
— Я думаю, вам хочется жить?
— Не знаю, не могу сказать.
— Хотите, я вам покажу ее? Пойдемте со мной, и вы увидите ее.
На этот вопрос ответы были разные, не вяжущиеся один с другим. Иногда прерывающийся голос шептал:
— Подождите!.. Мне, сейчас, увидеть ее!.. Нет, этого я не перенесу!..
А иногда, заливаясь слезами умиления, призрак шептал:
— Да, да, отведите меня к ней!
Или же, тупо уставившись куда-то в пространство, он растерянно твердил:
— Я не знаю, кто она такая. Я не понимаю.
И вслед за этим воображаемым разговором пассажир во сне начинал копать — копать — копать, то заступом, то огромным ключом, то просто руками, изо всех сил стараясь откопать это несчастное существо. И вот, наконец, он поднимает его — сырые комья земли пристали к лицу, к волосам, — и вдруг… оно рассыпается в прах! Пассажир вздрагивал, озирался и спешил опустить оконное стекло, чтобы прийти в себя и почувствовать на щеках не во сне. а наяву настоящую сырость тумана и дождя.

Ч. Диккенс, "Повесть о двух городах"

Странно, как подумаешь, что каждое человеческое существо представляет собой непостижимую загадку и тайну для всякого другого. Когда въезжаешь ночью в большой город, невольно задумываешься над тем, что в каждом из этих мрачно сгрудившихся домов скрыта своя тайна, и в каждой комнате каждого дома хранится своя тайна, и каждое сердце из сотен тысяч сердец, бьющихся здесь, исполнено своих тайных чаяний, и так они и останутся тайной даже для самого близкого сердца. В этом есть что-то до такой степени страшное, что можно сравнить только со смертью.
Милая книга, которая меня так пленила, не откроет мне больше своих страниц, и напрасно я льщу себя надеждой прочитать ее когда-нибудь до конца. Никогда больше не проникнет мой взор в бездонную глубину этих вод, которая лишь на миг открылась мне, пронизанная солнечным светом, и в блеске лучей мелькнули предо мной погребенные в ней сокровища. Так было предначертано, чтобы эта книга внезапно захлопнулась раз и навсегда, а я только успел прочесть в ней одну-единственную страницу. Так было предначертано, чтобы эта водная гладь, внезапно озаренная солнечным светом, покрылась льдом, в то время как я стоял, ничего не подозревая, на берегу. Мой друг умер; умер мой сосед, радость сердца моего, возлюбленная моя умерла, — и вот уже навсегда скреплена и запечатлена нерушимо эта тайна, которую носит в себе каждый из нас, и я ношу и буду носить до скончания дней. Но разве спящие на кладбище этого города, через который я проезжаю, представляют собой большую загадку, нежели его бодрствующие жители, души коих скрыты от меня так же, как и моя от них.

Ч. Диккенс, "Повесть о двух городах"

Испугавшись, я попытался восстановить боль. Через несколько мгновений она вернулась, ещё более нестерпимая. Агонизируя, я за неё цеплялся. Боль означала, что я ещё жив.

Р. Матесон, "Куда приводят мечты"

Благодарю!

Благодарю!... вчера мое признанье
И стих мой ты без смеха приняла;
Хоть ты страстей моих не поняла,
Но за твое притворное вниманье
Благодарю!

В другом краю ты некогда пленяла,
Твой чудный взор и острота речей
Останутся навек в душе моей,
Но не хочу, чтобы ты мне сказала:
Благодарю!

Я б не желал умножить в цвете жизни
Печальную толпу твоих рабов
И от тебя услышать, вместо слов
Язвительной, жестокой укоризны:
Благодарю!

О, пусть холодность мне твой взор покажет,
Пусть он убьет надежды и мечты
И всё, что в сердце возродила ты;
Душа моя тебе тогда лишь скажет:
Благодарю!

М. Лермонтов

К N.N.

Ты не хотел! но скоро волю рока
Узнаешь ты и в бездну упадешь;
Проколет грудь раскаяния нож.
Предстану я без горького упрека,
Но ты тогда совсем мой взор поймешь;
Но он тебе как меч, как яд опасен;
Захочешь ты проступку вновь помочь;
Нет, поздно, друг, твой будет труд напрасен:
Обратно взор тебя отгонит прочь!..
Я оттолкну униженную руку,
Я вспомню дружбу нашу как во сне;
Никто со мной делить не будет скуку;
Таких друзей не надо больше мне;
Ты хладен был, когда я зрел несчастье
Или удар печальной клеветы;
Но придет час: и будешь в горе ты,
И не пробудится в душе моей участье!...

М. Лермонтов

А ты теперь тяжелый и унылый,
Отрекшийся от славы и мечты,
Но для меня непоправимо милый,
И чем темней, тем трогательней ты.

Ты пьешь вино, твои нечисты ночи,
Что наяву, не знаешь, что во сне,
Но зелены мучительные очи, –
Покоя, видно, не нашел в вине.

И сердце только скорой смерти просит,
Кляня медлительность судьбы.
Все чаще ветер западный приносит
Твои упреки и твои мольбы.

Но разве я к тебе вернуться смею?
Под бледным небом родины моей
Я только петь и вспоминать умею,
А ты меня и вспоминать не смей.

Так дни идут, печали умножая.
Как за тебя мне Господа молить?
Ты угадал: моя любовь такая,
Что даже ты не мог ее убить.

А. Ахматова

Ты помнишь, Алеша, дороги Смоленщины, 

Как шли бесконечные, злые дожди, 

Как кринки несли нам усталые женщины, 

Прижав, как детей, от дождя их к груди, 

Как слезы они вытирали украдкою, 

Как вслед нам шептали: — Господь вас спаси! — 

И снова себя называли солдатками, 

Как встарь повелось на великой Руси. 

Слезами измеренный чаще, чем верстами, 

Шел тракт, на пригорках скрываясь из глаз: 

Деревни, деревни, деревни с погостами, 

Как будто на них вся Россия сошлась, 

Как будто за каждою русской околицей, 

Крестом своих рук ограждая живых, 

Всем миром сойдясь, наши прадеды молятся 

За в бога не верящих внуков своих. 

Ты знаешь, наверное, все-таки Родина - 

Не дом городской, где я празднично жил, 

А эти проселки, что дедами пройдены, 

С простыми крестами их русских могил. 

Не знаю, как ты, а меня с деревенскою 

Дорожной тоской от села до села, 

Со вдовьей слезою и с песнею женскою 

Впервые война на проселках свела. 

Ты помнишь, Алеша: изба под Борисовом, 

По-мертвому плачущий девичий крик, 

Седая старуха в салопчике плисовом, 

Весь в белом, как на смерть одетый, старик. 

Ну что им сказать, чем утешить могли мы их? 

Но, горе поняв своим бабьим чутьем, 

Ты помнишь, старуха сказала:- Родимые, 

Покуда идите, мы вас подождем. 

«Мы вас подождем!» — говорили нам пажити. 

«Мы вас подождем!» — говорили леса. 

Ты знаешь, Алеша, ночами мне кажется, 

Что следом за мной их идут голоса. 

По русским обычаям, только пожарища 

На русской земле раскидав позади, 

На наших глазах умирали товарищи, 

По-русски рубаху рванув на груди. 

Нас пули с тобою пока еще милуют. 

Но, трижды поверив, что жизнь уже вся, 

Я все-таки горд был за самую милую, 

За горькую землю, где я родился, 

За то, что на ней умереть мне завещано, 

Что русская мать нас на свет родила, 

Что, в бой провожая нас, русская женщина 

По-русски три раза меня обняла.

К. Симонов

Жди меня, и я вернусь.
Только очень жди,
Жди, когда наводят грусть
Желтые дожди,
Жди, когда снега метут,
Жди, когда жара,
Жди, когда других не ждут,
Позабыв вчера.
Жди, когда из дальних мест
Писем не придет,
Жди, когда уж надоест
Всем, кто вместе ждет.

Жди меня, и я вернусь,
Не желай добра
Всем, кто знает наизусть,
Что забыть пора.
Пусть поверят сын и мать
В то, что нет меня,
Пусть друзья устанут ждать,
Сядут у огня,
Выпьют горькое вино
На помин души...
Жди. И с ними заодно
Выпить не спеши.

Жди меня, и я вернусь,
Всем смертям назло.
Кто не ждал меня, тот пусть
Скажет: - Повезло.
Не понять, не ждавшим им,
Как среди огня
Ожиданием своим
Ты спасла меня.
Как я выжил, будем знать
Только мы с тобой,-
Просто ты умела ждать,
Как никто другой.

К. Симонов

Silentium!

Молчи, скрывайся и таи
И чувства и мечты свои —
Пускай в душевной глубине
Встают и заходят оне
Безмолвно, как звезды в ночи, —
Любуйся ими — и молчи.

Как сердцу высказать себя?
Другому как понять тебя?
Поймет ли он, чем ты живешь?
Мысль изреченная есть ложь.
Взрывая, возмутишь ключи, —
Питайся ими — и молчи.

Лишь жить в себе самом умей —
Есть целый мир в душе твоей
Таинственно-волшебных дум;
Их оглушит наружный шум,
Дневные разгонят лучи, —
Внимай их пенью — и молчи!..

Ф. Тютчев

Она сидела на полу
И груду писем разбирала,
И, как остывшую золу,
Брала их в руки и бросала.

Брала знакомые листы
И чудно так на них глядела,
Как души смотрят с высоты
На ими брошенное тело...

О, сколько жизни было тут,
Невозвратимо пережитой!
О, сколько горестных минут,
Любви и радости убитой!..

Стоял я молча в стороне
И пасть готов был на колени,-
И страшно грустно стало мне,
Как от присущей милой тени.

Федор Тютчев

Она писала для меня стихи,
И без причин сто раз на дню надоедала,
Мне нравились ее духи, а не она сама,
Но ей, о Боги, было совершенно мало.

Ей так хотелось стать чуть-чуть родней,
Мне – не хотелось становиться ближе.
Потом она исчезла в череде безликих дней,
Печально, но ее я больше не увижу.

Так странно…так спокойно стало и тепло,
Я вновь один, она своей заботой больше не тревожит,
Но иногда за снежной пеленой зимы
Я слышу ее запах, и морозно дрожь пронзает кожу.

Не вспоминал о ней давно – сто долгих, длинных лет,
Жил, как привык, себе лишь в целом мире доверяя.
Но каждый день я ждал, что вдруг напишет мне «Привет»,
А время шло, минуты на года отчаянно меняя.

И лишь однажды в адскую метель
Мне показалось, что ее я видел на перроне,
В груди кольнуло, в сердце заиграл озноб потерь…
Не подошел. Она уехала одна в пустом вагоне.

Она уехала, а я остался тосковать,
Вдруг вспомнилось – она писала для меня стихи.
Печально глядя ей во след, вдруг стал осознавать –
Мне нравилась она, а не ее духи.

Наталья Абрамова

Давайте делать паузы в словах,
Произнося и умолкая снова,
Чтоб лучше отдавалось в головах
Значенье вышесказанного слова.
Давайте делать паузы в словах.

Давайте делать паузы в пути,
Смотреть вокруг внимательно и строго,
Чтобы случайно дважды не пройти
Одной и той неверною дорогой.
Давайте делать паузы в пути.

Давайте делать просто тишину,
Мы слишком любим собственные речи,
И из-за них не слышно никому
Своих друзей на самой близкой встрече,
Давайте делать просто тишину.

И мы увидим в этой тишине
Как далеко мы были друг от друга,
Как думали, что мчимся на коне,
А сами просто бегали по кругу.
А думали что мчимся на коне.

Как верили, что главное придет,
Себя считали кем-то из немногих
И ждали, что вот-вот произойдет
Счастливый поворот твоей дороги.
Судьбы твоей счастливый поворот.

Но век уже как-будто на исходе
И скоро без сомнения пройдет,
А с нами ничего не происходит,
И вряд ли что-нибудь произойдет.
И вряд ли что-нибудь произойдет.

Андрей Макаревич